Языковые изменения и конструирование групповой идентичности - Научные исследования и инновации в Хабаровском крае
[4]
На главнуюКарта сайтаНаписать письмо
СтатьиОбщее языкознание > Языковые изменения и конструирование групповой идентичности

Языковые изменения и конструирование групповой идентичности

Считается, что языковые изменения всегда являются следствием внутренних процессов в самой языковой системе, независимо от того, подвергается конкретный язык влиянию другого или нет. Допускается, что в редких случаях (см., напр., [Jahr 1989]) такие изменения могут закрепиться в языке благодаря государственному языковому планированию, разумеется, при условии, что языковой коллектив "не возражает" против предлагаемых изменений. Среди лингвистов сложилось непоколебимое убеждение, что языковые изменения ни в коем случае не могут быть результатом сознательных усилий "простых носителей". Вероятно, в абсолютном большинстве случаев дело обстоит именно таким образом. В настоящей работе я бы хотел привлечь внимание к тем, возможно, не слишком многочисленным случаям, которые свидетельствуют о творческом потенциале "простых носителей" языка языка и которые косвенным образом указывают на недооценку роли носителей в языковых изменениях. В работе [Kulick 1992] приводится пример вмешательства членов языкового коллектива в собственный язык. Жители одной деревни в Папуа-Новой Гвинее специально устроили общий сбор, на котором обсуждался вопрос, каким образом добиться отличия от жителей соседней деревни. В результате было принято решение изменить форму одного слова. Ни в коем случае не отказываясь от идеи важности сознательных усилий носителей языка, приходится с сожалением признать, что такого рода свидетельства чрезвычайно редки и почти всегда имеют анекдотический характер. Увы, лингвистов почему-то обычно не приглашают на собрания, подобные описанному выше, и им лишь остается узнавать позднейшие (разумеется, недостоверные) интерпретации события от информантов. Однако так ли невероятна приведенная история? Начнем с того, что она, по сути дела, не отличается ничем от одного из описываемых в [Jahr 1989] случаев. Речь идет об изменении в составных норвежских числительных от двадцати одного до девяноста девяти. На смену существовавшей системе (одной из двух возможных в германских языках), в которой низшее числительное произносится до десятков (как в голландском, датском, фарерском или немецком, ср. einundzwanzig), пришла другая, с другим порядком следования числительных (как в шведском, исландском или английском, ср. twenty one). Это изменение было в 1951 г. утверждено правительством и парламентом. Вследствие этих решений, принятых на самом высоком уровне, новый способ счета стал обязательным в школе, а также в средствах массовой информации. К настоящему времени новый метод используется повсеместно всеми слоями населения в официальных ситуациях (в средствах массовой информации, государственных учреждениях и т. п.). Впрочем, старая система также нередко применяется, но только в неформальном общении, причем используют ее представители старшего поколения. Можно ожидать, что полный (или близкий к полному) переход на новую систему произойдет (если не появятся какие-то новые экстралингвистические причины, которые затормозят или повернут процесс вспять) на протяжении жизни ближайших двух-трех поколений. Очевидно, что случай в папуасской деревне принципиально не отличается от норвежского [1]. Разумеется, и там был некий инициатор (инициаторы) изменения, это изменение точно так же было утверждено высшим властным органом, существующим в этом обществе (деревенском собранием). Отсутствие возможности дальнейшего воздействия через школу и средства массовой информации, вероятно, было заменено тем, что новая форма стала употребляться прежде всего наиболее авторитетными членами общества. При этом логично предположить, что массовое "внедрение" новой формы должно встретить меньше препятствий в папуасской деревне. Даже если принять в расчет уже устоявшуюся привычку норвежцев к акциям по языковому планированию, распространение новой формы имеет больше шансов на успех в небольшом языковом коллективе, чем в стране с населением в несколько миллионов человек. Через некоторое время решение деревенского собрания обернется очередной загадкой для будущих лингвистов: как возникла "нелогичная" форма? Изменение числительных в норвежском тем же будущим лингвистам не покажется "неожиданным", а также не будет приписано прямому влиянию другого языка, находившегося в непосредственном контакте с норвежским: в отличие от случая в Папуа-Новой Гвинее, процесс изменения будет подробно документирован. Однако, рассуждая о Папуа-Новой Гвинее, я сделал допущение, что рассказанный случай в самом деле имел место. Не имея прямых доказательств, попытаемся найти косвенные аргументы в пользу того, что такие сознательные изменения в языке возможны. Творческие способности носителей, проявляющиеся в обращении с собственным языком, в общем-то, хорошо известны. Так, языковой игре на материале русского языка посвящено несколько работ (см., напр., [Земская и др., 1983], [Санников, 1999]). Значительную часть материала в этих работах составляют примеры из произведений литературы, то есть "играют с языком" люди, превратившие это занятие в свою профессию, что для нашей темы менее интересно. Впрочем, важно отметить, что результаты этой "профессиональной игры" адресованы "простым носителям" и, разумеется, без труда ими понимаются. Более того, литераторам удается зарабатывать себе на хлеб языковой игрой именно благодаря спросу "простых носителей" на эту продукцию. Хорошо известно, что примеры языковой игры в изобилии встречаются и в фольклоре, как взрослом, так и детском. Уже одно это доказывает, что "простые" носители обладают немалым творческим потенциалом для сознательных лингвистических изменений, так как языковая игра есть не что иное, как сознательное воздействие на язык. Однако изменения, вносимые в язык в процессе языковой игры, остаются принадлежащими речи и не закрепляются в языковой системе. Возможно ли сознательное внесение изменений в язык? Для того чтобы такое сознательное воздействие на язык имело место, необходимо, чтобы "простой носитель" (по крайней мере, инициатор изменений) прежде всего осознавал показатели грамматических категорий как отдельные смысловые элементы. Обычно в лингвистической литературе не допускается даже мысли о такой возможности. Именно на этом положении основывается широко распространенное убеждение, что "грамматика не заимствуется" [2]. Однако материал многих языков показывает, что такое осознание может иметь место. Представляется, что необходимым условием для того, чтобы такое осознание произошло, является двуязычие (многоязычие). Очевидно, именно в двуязычных (многоязычных) языковых коллективах у носителей появляется возможность контрастивного, основанного на интуитивных выводах противопоставления двух различных языковых систем. Ситуация полного (близкого к полному) двуязычия в языковом коллективе, как правило, имеет два во многом противоположных следствия. С одной стороны, как было отмечено выше, у носителей появляется возможность контрастивного противопоставления двух систем и, как результат, осмысления структурных отличий. С другой стороны, при постоянном использовании двух языков одновременно, выражающемся в перманентном переключении кодов, носители перестают различать используемые коды (подробнее см. Головко, 2001]. В известной работе [Le Page and Tabouret-Keller 1985: 202] в отношении языка вводятся понятия "сфокусированности" и "диффузности". Пользуясь ими, в другой работе Р. Ле Паж [Le Page 1998 (1992)] приходит к выводу, что говорить о билингвизме, переключении кодов, смешении кодов и т. п. не всегда просто по той причине, что, помимо чисто структурного представления о языковой системе как о некоторой абстракции, существуют еще представления разных языковых коллективов об используемых ими языках. В отношении некоторых языков и языковых коллективов можно говорить о большей сфокусированности. Так, носители, например, английского или французского языков имеют совершенно определенное представление о "границах" своих языков, они твердо знают, что принадлежит этим языкам, а что находится за их пределами. Носители этих языков не сомневаются относительно того, какое название имеют их языки и т. д. Другие языковые коллективы сравнительно диффузны. В силу определенных социальных причин они могут не знать точного названия для своего языка, они могут быть не уверены в том, что "правильно" и что "неправильно" употреблять в разговоре, что входит в этот язык, а что должно считаться "чужим". Вероятно, со временем социальные условия по каким-то причинам могут измениться и "диффузный" языковой коллектив может сместиться по шкале в сторону "сфокусированности". Представляется, что, несмотря на такого рода диффузность, умение членов двуязычного коллектива пользоваться двумя языковыми системами поочередно (или одновременно - в случае переключения кодов - переключаясь по четким правилам, и структурным (см. [Myers-Scotton 1993]), и социолингвистическим (см. [Gumperz 1982]; [Heller 1988])) [3], предоставляет возможность (можно сказать, структурную возможность) осознания грамматических элементов как самостоятельных сущностей. Рассмотрим некоторые примеры. В качестве иллюстрации сформулированного выше положения об "осмыслении" грамматики возьмем заимствование морфологических показателей, которые, по общему мнению, труднее всего поддаются интерференции. Так, в результате длительного и активного алеутско-русского двуязычия в алеутском языке появились заимствования, которые в классификации S. Thomason and T. Kaufman попали бы в раздел ’moderate to heavy structural borrowing’ [Thomason and Kaufman 1988 : 83–90]. Из русского языка была заимствована (вероятно, на довольно раннем этапе контактов алеутского и русского языков) частица сослагательного наклонения кум (из русского бы, в полном соответствии с закономерностями фонетической адаптации, см. [Bergsland 1994]) вместе с соответствующей конструкцией (подробнее см. [Головко 1998]). Подобные заимствования, когда из другого языка берутся несвязанные морфемы (частицы, союзы, послелоги), очень широко представлены в различных языках. Пример из соседнего географического региона: эскимосские языки, на которых говорят на Чукотском полуострове, насчитывают десятки подобных заимствований из чукотского языка (в работах по языковым контактам можно найти и другие многочисленные примеры). Тот же алеутский язык дает еще более эффектные примеры, когда заимствуются связанные морфемы, передающие грамматические значения. В языке командорских алеутов под влиянием русского языка развилась форма 1 л. мн.ч. императива на -м: (1) талиг'иичим "давайте станцуем", "давайте танцевать"; микаачим "давайте сыграем", "давайте играть" (подробнее см. [Головко 1992]). В алеутском фольклоре отмечено заимствование русского суффикса -ушк-а (-юшк-а) (женушка, дядюшка): (3) агитаад-уска-куза-н' соотв. русскому "милый мой дружочек" (агитаада- "друг", -уска- из русск. -ушк- с тем же значением, -куза- "маленький", -н' - посессивный показатель 1 л. ед. ч. обладателя с ед. ч. обладаемого; в приведенной в третьем примере именной словоформе два словообразовательных суффикса - заимствованный -уска- и "исконный" -кула-, которые дублируют друг друга, выражая одно и то же значение). Другой пример осмысления связанной морфемы как самостоятельного смыслового элемента дает показатель -ла в русско-китайском пиджине. Разумеется, рассматривая формирование пиджинов [4], нельзя говорить о заимствованиях, тем более о заимствовании грамматических показателей. Однако случай с показателем -ла особый. Этот показатель, используемый в русско-китайском пиджине для соотнесения действия с планом прошедшего времени, можно считать пришедшим из русского языка (прош. вр., ж. р.), но одновременно и из китайского, в котором существует показатель ла в позиции после глагола, использующийся для обозначения отнесенности действия к прошлому [Шпринцин 1968: 72]. Такая "двойная этимология" довольно часто встречается при образовании новых контактных языков [Hall 1966: 60–61] и, несомненно, способствует осмыслению грамматического показателя. Примеры из русско-китайского пиджина: (4) хочула (ударение на первом слоге) "хотел/хотела" [Перехвальская 1987]; перамо солово за моя фальшивайла ниту "честное слово, я не соврал" [Черепанов 1853]; (6) уот эта уш кончилала щаса нету "она [настойка женьшеня] вся уже кончилась, больше нет" [Беликов, рукопись] (в последнем примере -ла присоединяется к основе, которая в свою очередь также заканчивается на -ла - диахронически тот же самый русский показатель). С еще большей очевидностью на осмысление показателя -ла как показателя прошедшего времени указывает его проникновение в этом значении в удэгейский язык (в этноконтактной зоне в районе р. Бикин на удэгейский язык оказывали влияние китайский язык, русско-китайский пиджин, а позже и русский язык):

Информационные партнеры

Тихоокеанский государственный университетМинистерство образования и науки Хабаровского краяХабаровский краевой центр новых информационных технологий ТОГУХабаровская краевая образовательная информационная сетьРегиональная база информационных ресурсов для сферы образованияХабаровский краевой образовательный портал «Пайдейя»Хабаровский краевой центр информационных технологий и телекоммуникацийInternational Conference on Nuclear Theory in the Supercomputing EraПортал Хабаровска - Реклама в Хабаровске Первая социальная сеть дачников
Создание сайта в Seogram
Каталог сайтов Всего.RU Каталог сайтов OpenLinks.RU