Язык как социальное явление (к определению объекта языкознания) - Научные исследования и инновации в Хабаровском крае
[4]
На главнуюКарта сайтаНаписать письмо
СтатьиОбщее языкознание > Язык как социальное явление (к определению объекта языкознания)

Язык как социальное явление (к определению объекта языкознания)

Все основные расхождения в онтологической, сущностной трактовке языка в конечном счете либо определяются тем или иным пониманием социальности, либо - при другом ходе рассуждения - в конечном счете приводят к тем или иным утверждениям относительно социальной природы языка. Сейчас нет ученых - мы имеем в виду не только лингвистов, но и других специалистов, занимающихся языком, например философов, психологов, этнографов,- которые отрицали бы социальный характер языка, не называли бы язык социальным явлением. Ярким примером может служить один из основоположников "общей семантики" С. Хаякава, весьма и весьма далекий от марксизма как по онтологическому пониманию языка, так и особенно по своей гносеологической концепции, в сущности противоположной позиции марксистско-ленинской гносеологии. Тем не менее в его основной книге [1] идея социальности языка занимает довольно большое место и весьма подробно обсуждается. Все, конечно, зависит от того, как мы будем понимать социальность. Здесь следует сразу же отсечь то упрощенное и явно неприемлемое для советской науки ее понимание, согласно которому проблемы социальности сводятся исключительно к разного рода социальным взаимоотношениям говорящих индивидов, каждый из которых берется как внесоциальная реальность. Подобное понимание, особенно распространенное в некоторых зарубежных направлениях социолингвистики, в философском плане обычно связано либо с различными ответвлениями бихевиоризма, либо с экзистенциалистскими концепциями; в обоих случаях общество рассматривается только как социальная среда, в которой функционирует индивид, приспосабливаясь к ней, борясь с ней, реализуя в ней изначально скрытые в нем свойства, и т. д. Это понимание неоднократно критиковалось в работах советских лингвистов [2]. Характерно, что в настоящее время в США все чаще появляются работы, где авторы не только отходят от подобной трактовки, но и резко выступают против нее: сошлемся хотя бы на известную книгу Вацлавика, Бивена и Джексона "Прагматика человеческой коммуникации", где авторы особо подчеркивают неправильность рассмотрения общающихся людей как "искусственно изолированных монад" [3]. Но даже если понимать социальность не как внешнюю, а как внутреннюю характеристику языка, как его сущностное свойство, возможны два диаметрально противоположных подхода к ней. Первый в классическом виде представлен в "Курсе" де Соссюра и восходит к Э. Дюркгейму. Отвлекаясь от проблемы того, насколько творчески Соссюр подошел к Дюркгейму [4], все же следует признать, что для него язык является "достоянием общества", "отложением" (dépot) и лишь "отзывается в индивиде при использовании". Рассматривать язык "в человеке" - это, по Соссюру, "ложная точка зрения". "Язык не есть функция говорящего субъекта, он - продукт, пассивно регистрируемый индивидом" [5]. Это явно дюркгеймовский подход к социальным явлениям; продолжая свою мысль, Соссюр указывает, что язык, или "ассоциации, скрепленные коллективным согласием", "суть реальности, имеющие местонахождение в мозгу" [6]. Таким образом, социальное начало вносится в индивидуальную голову вместе с языком; психическое и физиологическое у Соссюра, как и у бесчисленных более поздних авторов, противопоставлено социальному. Полем взаимодействия социального и биологического (физиологического), социального и материального (например, акустического), социального и психического для всех этих авторов является индивидуальный человеческий мозг, индивидуальное сознание. В лучшем случае язык оказывается явлением разноприродным, в том числе социальным. Так, А. С. Чикобава определяет сложность языкового феномена следующим образом: "Мысль (явление психическое) находит воплощение в звуке (явление физическое), который служит средством общения языкового коллектива (явление общественное)". И далее: "Знаки языка... по материалу физические, по назначению - социальны" [7]. Думается, что, поскольку мы выдвигаем язык как самостоятельный и. целостный предмет научного исследования, мы не можем удовлетвориться подобным "разнесением" его по разным полочкам и соответственно "епархиям" разных наук. Перед нами стоит существенная методологическая задача, вытекающая из диалектико-материалистического принципа монизма: говоря словами Маркса, "разнородные вещи должны рассматриваться как соответственные выражения одного и того же общего им всем, единого элемента", как "различные выражения одной и той же субстанции" [8]. Мы должны вскрыть "внутреннюю необходимость" (Гегель) нашего предмета, показать, в каком отношении различные лежащие "на поверхности" феномены языка находятся друг к другу и к той целостности, которую образует язык. Как совершенно правильно отмечалось в докладе В. Н. Ярцевой, Г. В. Колшанского, Ю. С. Степанова и А. А. Уфимцевой "Основные проблемы марксистского языкознания", "определение... модуса существования языка как целостного феномена... остается одной из тех проблем, которую предстоит решить в свете марксистской теории языка" [9]. Совершенно очевидно, что подобный - второй - подход возможен, только если мы будем подходить к анализу языка во всеоружии диалектического метода, если мы будем последовательно использовать весь понятийный аппарат, выработанный марксистско-ленинской философской наукой, а не ограничиваться, как это иногда еще случается, простой иллюстрацией на материале языка наиболее общих диалектических принципов, порою понимаемых к тому же упрощенно. Реальная методологическая проблема - не в "антиномиях" языка, не в поисках путей, как преодолеть в научном анализе его якобы существующую внутреннюю противоречивость, а в том, как понять его единство и целостность, не уходя в то же время от конкретного анализа языковых фактов, понять сами эти факты как часть целого - языка и сам язык - как часть еще более общего целого - общественной практики человечества, в ходе которой он только и может выполнять свою основную задачу - быть "непосредственной действительностью мысли" [10] и одновременно "важнейшим средством человеческого общения" [11]. Одной из важнейших категорий, необходимых для анализа языка в указанном плане, является категория субстанции. Распространенным толкованием этого понятия является как раз антиномическое противопоставление внеязыковой субстанции и языковой формы, "наложенной" на эту субстанцию. Между тем такое толкование философски неудовлетворительно, как убедительно показано Л. К. Науменко в его книге "Монизм как принцип диалектической логики". При таком толковании смешиваются совершенно различные понятия - субстанции и субстрата. Охарактеризуем их различие (применительно к языку) словами самого Л. К. Науменко: "Под субстратом следует понимать материал, лингвистически нейтральный, чуждый определенности языка. Действительно, ни физика, ни психология не могут рассказать о лингвистической форме. Этот субстрат действительно внешен и чужд лингвистике и ее предмету... Под субстанцией же следует понимать субстрат, способный к самодвижению, к сообщению себе в процессе развития соответствующей формы. Форма в этом случае выступает как структура содержания, как исторически определенный и конечный способ существования субстанции в данных условиях" [12]. Материальные компоненты языка, в частности система физиологических предпосылок речевой деятельности, - это именно субстрат, а не субстанция языка. Подлинной субстанцией языка является "общественный процесс... Звуковая материя есть звук, вовлеченный в процесс общения, т. е. производства и обмена мыслей, есть материя, ставшая формой... Язык есть материальное, звуковое инобытие мыслящего и общающегося коллектива, подобно тому как система стоимостных отношений есть вещественное инобытие общественного отношения" [13]. Л. К. Науменко совершенно прав в том, что субстрат языка, физиологический и вообще биологический компонент языковой способности принципиально чужд сущности языка. Неправомерно искать субстанцию языка в физиологических процессах и вообще рассматривать психическое, и прежде всего человеческое сознание как своего рода идеальный эпифеномен, возникающий на материальной базе физиологических процессов и локализуемый в индивидуальном мозгу. Между тем именно так полагает, например, акад. В. М. Глушков, объявивший психологию наукой о явлениях, а физиологию - наукой о сущностях: "Мышление изучают разные науки: психология - феноменологически, нейрофизиология - онтологически" [14]. Сказанным мы, естественно, ни в коей мере не хотим утверждать, что психическое независимо от физиологического, что психика не является функцией мозга. Но реальные отношения психологии и физиологии гораздо сложнее, чем это представляется непсихологам, в том числе лингвистам и даже многим физиологам. Их нельзя вскрыть, если мы будем оперировать только процессами, происходящими внутри индивида и при этом рассматривать человека вне предметной деятельности его в мире, т. е. только на уровне внутримозговых процессов. Как говорит по этому поводу А. Н. Леонтьев, "анализ деятельности на психофизиологическом уровне... неизбежно абстрагируется от ее детерминации как системы, порождаемой жизненными отношениями... Только физиологические системы функций осуществляют перцептивные, мнемические, двигательные и прочие операции. Но... операции не могут быть сведены к этим физиологическим системам. Операции всегда подчинены объективно-предметным, т. е. экстрацеребральным, отношениям" [15]. Решение этой проблемы "лежит в анализе движения системы предметной деятельности в целом, в которую включено и функционирование телесного субъекта - его мозга, его органов восприятия и движения" [16]. Кстати, еще И. П. Павлов указывал, что психология уясняет "общие конструкции психических образований, физиология же на своем этапе стремится продвинуть задачу дальше - понять их как особое взаимодействие физиологических явлений" [17]. Иными словами, психическое - не "феноменология", надстроенная над физиологической "онтологией", не внешнее проявление физиологических закономерностей, а та "общая конструкция", в фундаменте которой лежат физиологические процессы. В марксистско-ленинской философии неоднократно ставился, и очень остро, вопрос о том, что психическое, в частности мышление и сознание, не может быть понято вне обращения к его предметности и вне обращения к его социальной природе. Так, К. Р. Мегрелидзе еще в 30-х годах писал: "Не из чувственности человека следует исходить, объясняя формы человеческого сознания и мышления; наоборот, чувственность нужно рассматривать с точки зрения социальной действительности и истории... Вовсе не чувство и данные чувств являются исходным положением марксистской теории познания и теории опыта... Отправным пунктом здесь, как и во всем мировоззрении марксизма, является человек, но не как природно-биологическое существо, а человек в его промышленно-социальном бытии и в его истории" [18]. В этой связи стоит обратиться к недавно вышедшей в ФРГ книге западноберлинского психолога-марксиста Клауса Хольцкампа "Чувственное познание", где проблема языка освещена очень интересно. Автор вводит, в частности, различение собственно языковых, или символических, значений, значений предметов ("вещественные предметные значения") и "личностных предметных значений". "Восприятие значений всегда есть понимание опосредствованной связи между вещными и личностными предметными значениями, причем воспринимающий человек включен в социальные отношения производства", - пишет он [19]. В книге Хольцкампа чрезвычайно четко поставлен вопрос о сущностной природе языка, и, хотя не со всеми его оценками и утверждениями можно безоговорочно согласиться, пройти мимо этой книги лингвист, тем более философ языка, думается, не может. Изложенный выше подход к проблеме субстанции языка требует в свою очередь определенной трактовки понятия идеального. Конечно, идеальное не есть нечто вырастающее в каждой отдельной голове на базе материального, в том числе физиологического; проблема идеального и материального, в том числе и в языке, не может решаться вне анализа социальной деятельности, в которую это материальное включено. По удачному выражению того же К. Р. Мегрелидзе, "каждая индивидуальная голова есть орган общественной мысли". Это оказывается возможным потому, что идеальное "непосредственно существует только как форма (способ, образ) деятельности общественного человека, т. е. вполне предметного, материального существа, направленный на внешний мир. Поэтому, если говорить о материальной системе, функцией и способом существования которой выступает идеальное, то этой системой является только общественный человек в единстве с тем предметным миром, посредством которого он осуществляет свою специфически человеческую жизнедеятельность. Идеальное ни в коем случае не сводимо на состояние той материи, которая находится под черепной крышкой индивида... Идеальное есть особая функция человека как субъекта общественно-трудовой деятельности, совершающейся в формах, созданных предшествующим развитием" [20]. Поэтому проблема идеального и проблема социального неразрывны; язык есть то, в чем опредмечен и закреплен идеальный образ, но сам этот образ возникает не в индивидуальной познавательной активности человека, а в общественно-трудовой его деятельности. Но вернемся к приведенной ранее цитате из книги Л. К. Науменко. Думается, что в этой, цитате есть одно неточное положение (оно встречается в разных вариантах и на других страницах этой книги). Речь идет о том, что субстанцией языка автор считает деятельность познания и деятельность общения, причем само общение определяется как "производство и обмен мыслей". Л. К. Науменко совершенно правильно пишет, что необходимо "рассмотреть системно... сам язык как элемент некоторой более широкой системы, которая и сообщает ему определенность - сущность... Не "точка зрения" ученого на язык определяет его сущность, но практика мышления и общения человеческого коллектива" [21], но на этом он почему-то останавливается, не показывая, как процессы общения в свою очередь включены в общую систему предметной деятельности человека. Здесь как раз представляется более точной позиция Хольцкампа, для которого общение опосредствовано и вещественно-предметными, и символическими значениями, и позиция авторов цитированного выше доклада, где, в частности, говорится: "Мало учитывается факт, что язык является той социальной формой человеческой деятельности, посредством которой целенаправленно практически преобразуются вещи объективной действительности" [22]. Очевидно, что для более ясного ответа на вопрос о субстанции языка необходимо, во-первых, понять само общение как практическую деятельность по преобразованию объективной действительности. Еще в "Немецкой идеологии" говорится, что марксистское "понимание истории заключается в том, чтобы, исходя именно из материального производства непосредственной жизни, рассмотреть действительный процесс производства и понять связанную с данным способом производства и порожденную им форму общения" [23]. Позже, в "Экономических рукописях 1857-1859 гг.", вводится понятие "отношений общения" как "перенесенных" производственных отношений [24]. Не вдаваясь в более детальный анализ того, как понимали Маркс и Энгельс общение [25], укажем только на один, но фундаментально важный момент: для Маркса и Энгельса общение или "действительное общение" - это то, в чем "проявляются и утверждают себя непосредственно" "коллективная деятельность и коллективное пользование" [26], это необходимый компонент и условие общественно-трудовой деятельности вообще, и именно здесь лежит ключ к пониманию сущности языка. Общение неразрывно с деятельностью уже по своей природе и по своему происхождению, и "общение в свою очередь определяет производство и потребность" [27]. Необходимо, во-вторых, правильно понимать и сущность мышления (мы имеем в виду философское, а не конкретно-психологическое понятие). Очень часто оно трактуется как вербальное познание: за известной сентенцией "язык - орудие мышления" нередко стоит мысль, что мышление осуществляется лишь при помощи или в основном при помощи языка и даже что мышление есть теоретическое созерцание, осуществляемое и закрепляемое в формах языка. Гегель и Маркс думали иначе: для Гегеля мышление "деятельно во всем человеческом и сообщает всему человеческому его человечность" [28]. Как отмечает Э. В. Ильенков, "мышление, о котором говорит Гегель, обнаруживает себя в делах человеческих отнюдь не менее очевидно, чем в словах, в цепочках терминов, в кружевах словосочетаний. Более того, в реальных делах человек демонстрирует подлинный способ своего мышления гораздо более адекватно, чем в своих повествованиях об этих делах [29]. Одним словом, "язык (речь) не единственная эмпирически наблюдаемая форма, в которой проявляет себя человеческое мышление" [30]. Ср. известную фразу Маркса об "овеществленной силе знания" из "Экономических рукописей 1857-1859 гг." [31]. Отсюда необходимо - для наших целей - более широкое понимание мышления и логики как науки о мышлении. По Гегелю, логика есть "наука о вещах, постигаемых в мыслях", и к "объективным мыслям" (проявлениям предметного мышления) следует причислять также и формы, которые рассматриваются в обычной логике и считаются обыкновенно лишь формами сознательного мышления" [32]. В. И. Ленин, раздумывая над Гегелем, увидел рациональное зерно его концепции в том, что "логика есть учение не о внешних формах мышления, а о законах развития... всего конкретного содержания мира и познания его" [33]... Одним словом, мышление есть единый, целостный процесс, и так называемое "языковое" мышление, мышление при помощи "форм, рассматриваемых в обычной логике" и при помощи языка, нельзя понять вне всей этой целостной системы познавательной и одновременно продуктивной деятельности. Здесь мы столкнулись слова с той же проблемой, которая вскользь затронута в приведенной ранее цитате из книги Л. К. Науменко. Напомним, что там говорится о языке как "инобытии" мыслящего и общающегося коллектива.(Кстати, этот гегелевский термин есть у Маркса.) В нашем случае мы имеем дело с логическими формами, которые хотя, по известной мысли В. И. Ленина, и являются результатом практической деятельности, но в известном смысле независимы от нее. Маркс, излагая "Энциклопедию" Гегеля в "Экономическо-философских рукописях 1844 г.", написал: "Логика - деньги духа" [34]. Это очень емкий и точный образ: точно так же, как в деньгах заключена стоимость, в формах логики заключено мышление; но как они заключены? Каким образом возможно "инобытие" деятельности в каких-то застывших формах, внешних по отношению к самой деятельности, обслуживающих ее, но не содержащих ее в себе? Чтобы ответить на этот вопрос, фундаментально важный и для понимания языка, нам придется обратиться к понятию "превращенной формы", неоднократно встречающемуся на страницах "Экономических рукописей" и "Капитала". Особенность "превращенной формы", "отличающая ее от классического отношения формы и содержания, - как пишет М. К. Мамардашвили, - состоит в объективной устраненности здесь содержательных определений: форма проявления получает самостоятельное "сущностное" значение, обособляется и содержание заменяется в явлении иным отношением, которое сливается со свойствами материального носителя (субстрата) самой формы... и становится на место действительного отношения. Эта видимая форма действительных отношений, отличная от их внутренней связи, играет вместе с тем - именно своей обособленностью и бытийностью - роль самостоятельного механизма в управлении различными процессами на поверхности системы. При этом связи действительного происхождения оказываются "снятыми" в ней... Прямое отображение содержания в форме здесь исключается" [35]. Пример - денежная форма, которая является превращенной товарной формой. Иными словами, реальные связи и отношения, проявляющиеся в предметной деятельности, как бы проецируются на какой-то иной предмет, внешний по отношению киданной системе отношений; но, проецируясь, они преобразовываются, "снимаются" в философском смысле слова, переплетаются с собственными свойствами этого предмета (квазиобъекта) и выступают тоже как его свойства и признаки. Поэтому возникает огромной важности гносеологическая. задача: при анализе квазиобъекта как превращенной формы действительных связей и отношений отделить то в нем, что идет от его собственной специфики, его признаков и свойств, и то, что "перенесено" на него и преобразовано в нем. Язык есть система как раз подобных квазиобъектов - языковых знаков, где на место реальных отношений подставлена их видимая форма, где реальные свойства и отношения предметов и явлений действительности, актуализируемые в деятельности с этими предметами и явлениями, оказываются снятыми, перенесенными на новые (языковые) объекты, специфический субстрат, и восполненными предметностью и свойствами языка. Как и в ряде других случаев, здесь эта предметность квазиобъектов дает повод к возникновению мнимостей сознания: мы порой непосредственно соотносим квазиобъект с предметами и явлениями внешнего мира, забывая, что между ними нет прямой и однозначной соотнесенности и что полноценный научный анализ природы квазиобъекта требует ввести, как это впервые сделал Маркс, "особое звено: целостную систему содержательных общественных связей, связей обмена деятельностью между людьми, складывающихся в дифференцированную и иерархическую структуру" [36]. Имея, по Марксу, "чувственную природу", будучи "материалом, с которым работает мыслитель" [37], язык, языковый знак в то же время выступает как "тело" идеального образа, который "требует для своего осуществления вещественного материала, в том числе языка" [38]. Но напомним, что "идеальное, как форма человеческой деятельности, и существует только в деятельности, а не в ее результатах" [39]; любая попытка "остановить" эту диалектику предметности и деятельности, приписав языку некую абстрактную "идеальность", приводит - как к своему логическому концу - к знаковому или языковому фетишизму [40] , который так характерен для некоторых направлений современной научной мысли. Очень важно еще раз подчеркнуть, что эквивалент языкового знака в обыденном сознании говорящих, их знание о своем языке, ни в коей мере не является языком в его сущности, не является предметом науки о языке и тем более единственным материалом для анализа его сущностных характеристик. Субстанция языка - социальная деятельность - лишь отраженно и в значительной степени искаженно представлена в сознании носителя языка, и поэтому задача языковеда - сделать то, чего не может сделать "рядовой" носитель языка - проникнуть за эту видимость, вскрыть то, что лежит в основе субъективного представления о языке - его субстанциональные характеристики [41]. Между тем в современной лингвистике очень большое место занимает анализ с точки зрения "обыденного сознания", о чем удачно сказано в указанной книге А. М. Коршунова. Таким образом, язык не просто и социален и психичен или тем более физиологичен; его субстанция социальна. Именно эта мысль выражена в известных словах Маркса о том, что язык "есть практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым существующее также и для меня самого действительное сознание" [42], - ведь в других работах Маркса и Энгельса, да и на других страницах "Немецкой идеологии" последовательно и четко подчеркивается объективно-предметная природа сознания, его генетическая и функциональная связь с социальной деятельностью. Следовательно, в анализе структуры языка мы также должны попытаться провести эту общую точку зрения, рассматривая внутреннее "устройство" языка как своеобразную (перенесенную) форму предметных свойств и отношений действительности, познаваемых, отражаемых и закрепляемых в социальной деятельности человека. По существу именно этот тезис выдвигается в цитированном ранее докладе четырех авторов, где указывается, что "деятельностный аспект языка... детерминирует не только содержательные категории языка... но и в определенной мере, опосредованно, его внутреннее строение" [43]. Аналогичные мысли можно найти и в ряде других работ советских философов и лингвистов. Каким же образом возможно это сделать, каков тот путь анализа, который дозволит нам конкретизировать выдвинутое общее положение в реальном языковом материале? По-видимому, таких путей по крайней мере два. Назовем их условно генетическим и функциональным. Естественно, что это разделение условно - это именно разные пути анализа, имеющие своим предметом одну реальность, одну субстанцию. Остановимся далее только на втором из указанных путей. Подход через абстрактную структуру языка, взятую вне ее использования для познания и общения, вне деятельности познания и общения, не может привести нас к желаемым результатам. Следовательно, мы должны найти такую основную единицу, которая была бы "единицей" в смысле, например, Л. С. Выготского, а не "элементом", т. е. сохранила бы в себе содержательно-функциональные характеристики целого - субстанции языка - и в то же время допускала дальнейший анализ в плане собственно лингвистическом. Такой единицей является только высказывание, взятое не только в его формальном, но и прежде всего функциональном аспекте. Эта идея не нова. Еще В. Н. Волошинов, как известно, писал: "Действительной реальностью языка - речи является не абстрактная система языковых форм и не изолированное монологическое высказывание и не психофизиологический акт его осуществления, а социальное событие речевого взаимодействия, осуществляемое высказыванием и высказываниями... Отсюда следует, что методологически обоснованный порядок изучения языка должен быть таков: 1) формы и типы речевого взаимодействия в связи с конкретными условиями его; 2) формы отдельных высказываний, отдельных речевых выступлений в тесной связи с взаимодействием, элементами которого они являются...; 3) исходя отсюда, пересмотр форм языка в их обычной лингвистической трактовке" [44]. Позже ("Слово в романе") М. М, Бахтин подчеркивал, что "внешние признаки, лингвистически наблюдаемые и фиксируемые, не могут быть сами поняты и изучены без понимания их интенционального осмысления... Если мы до конца отвлечемся от этой направленности, то у нас в руках остается обнаженный труп слова" [45]. Детальный анализ функционально-лингвистического статуса высказывания в указанном плане можно найти в работах В. Г. Гака и ряда других советских ученых [46]. Подводя итог всему содержанию нашей работы, укажем на следующее. В дальнейшей разработке вопроса о сущностных характеристиках языка необходимо учитывать следующие моменты: а) подход к языку не как к абстрактной системе, а прежде всего как к перенесенной форме социальной деятельности; таким образом, проблема социального в языке, как и многие другие нерешенные проблемы, может быть поставлена через анализ деятельности; б) подход к языку с позиции историзма, но не узко понимаемого (развитие языка как системы), а с той точки зрения, которая четко выражена в известных словах В. И. Ленина об истории языка как источнике теории познания - точки зрения, не отделяющей проблему историзма в языке от проблемы развития сознания, мышления и общения, вообще от проблемы развития общественной практики; в) четкое осознание того факта, что подход к языку без последовательно социального его осмысления, с позиции изолированного индивида, чреват подменой проблемы субстанции проблемой субстрата и в конечном счете логически приводит к поискам сущности языка внутри понятий и методов самой лингвистической науки, т. е. неопозитивизму; г) в частности, такое осмысление должно распространяться на наше понимание идеальности языка - в противном случае мы приходим к вульгарному материализму, ища в индивидуальной голове то, чего в ней нет, и приписывая явлениям статус сущностей. Развивая сказанное в область собственно лингвистического анализа, нам представляется наиболее перспективным поиск в области лингвистической теории высказывания, находящейся сейчас в процессе становления.

Информационные партнеры

Тихоокеанский государственный университетМинистерство образования и науки Хабаровского краяХабаровский краевой центр новых информационных технологий ТОГУХабаровская краевая образовательная информационная сетьРегиональная база информационных ресурсов для сферы образованияХабаровский краевой образовательный портал «Пайдейя»Хабаровский краевой центр информационных технологий и телекоммуникацийInternational Conference on Nuclear Theory in the Supercomputing EraПортал Хабаровска - Реклама в Хабаровске Первая социальная сеть дачников
Создание сайта в Seogram
Каталог сайтов Всего.RU Каталог сайтов OpenLinks.RU